Я присел к старику, он налил кружку горячего чаю и подал мне.

-- Еще домашние, потчуйтесь, -- сказал Павел Назарович, подвигая котомку с сухарями.

-- Разве не устал, чего не спишь?

-- Никак от колхозной жизни не оторвусь. С вечера вспоминались жеребцы, хотел идти поить, осмотрелся, кругом тайга, речка не та, не наша, вроде запамятовал, потом вспомнил. Привычка свое долбит. После уснуть не мог. Все думаю о Цеппелине -- жеребце. Боюсь, заездят без меня, ох уж эта мне нынешняя детвора, истинный бог, сорванцы, давно они добираются до него. Когда бы ни пришел на конюшню, все возле Цеппелина. Дай да дай проехать... Долго ли испортить!.. -- рассказывал о своей заботе Павел Назарович.

-- Сам-то, наверное, тоже был сорванцом? Старик не ответил, только лукавым раздумьем затянулось лицо.

-- В колхозе, наверное, есть кому присмотреть за жеребцом? -- спросил я.

-- Поручил старичку, соседу, и строго наказал, да разве от них, пострелов, уберегешь?!

Мы сидели до утра и, не торопясь, наслаждались чаем. Зима, видимо, решила наказать красавицу-весну, дерзнувшую ворваться в ее владения. Сознаюсь, мы об этом не жалели. Нам нужен был снег, вот почему и ветер, разгулявшийся по тайге, и стон старой ели не пугали нас.

В такую погоду неохотно покидаешь гостеприимный ночлег, но мы должны, были непременно вернуться к больному Днепровскому, и мы пошли, как только посветлело.

В лагере "обоз" был уже готов тронуться в третий рейс. Люди впряглись в нарты.

-- Ты скажи Пугачеву да Лебедеву, пусть ночуют на озере. С грузом пойдут -- переломают все да измучаются, -- советовал мне Днепровский, когда нарты, вытянувшись черной лентой, исчезли в снежной мгле.

Левка и Черня долго смотрели вслед обозу, но за ним не пошли.