Мийтрея в деревне считали пустомелей. Если поверить ему, то нет в округе ни одной девки, которую бы он не соблазнил и которая не согласилась бы выйти за него замуж, стоит ему только показать кончик носового платка. С молодых лет он отправился коробейничать в Финляндию. Только богатства себе Мийтрей не нажил, хотя, по его словам, не было ловчее коробейника, чем он, и не было покупателя, которого бы он не надул. В обмане греха он никакого не видел: на то и руочи, чтобы их надувать.

Жил Мийтрей со старой глухой матерью в полуразвалившейся избушке. Мать уже не раз ворчала на сына, что пора бы и ему взяться за ум, бросить бродяжничать, привести невестку в дом да построить новую избу. Над их жильем народ уже смеется: не изба, а воронье гнездо. Мийтрей, ухмыляясь, отвечал матери, что невест у него полным-полно, на каждом мысочке по одной, а то и по две, по обе стороны границы, а что касается избы, то со временем, как только будет поспокойнее, он такие хоромы поставит, что Онтиппа помрет от зависти.

Два года назад, весной восемнадцатого года, Мийтрей вернулся из Финляндии, куда ездил коробейничать, и привез с собой много всякой одежды, сахару и кофе. Хвастался, что торговля у него шла удачно. Все диву давались: в Финляндии в то время шла война, мужики кто у красных, кто у белых были, а Мийтрей там, оказывается, торговлей занимался.

— А я по деревням бродил, — посмеиваясь, рассказывал Мийтрей. — День красным продаю, другой — белым, те и другие платят одними деньгами. Дает как-то мне один сермяжник, ну белый то есть, денег, говорит, к вечеру принеси мне папирос. Прихожу я вечером с папиросами, смотрю, от сермяжника одни рожки да ножки остались. Ну и бог с ним, царство ему небесное. Отнес я эти папиросы красным, они мне тоже заплатили, вот так одни папиросы два раза продал. Я-то парень не промах…