— Один шаг до мусора, — заметил Алеша.

— До предателя, значит? — всхлипнул злобно Платоныч. — Эх, Плахов-Плахов, выходит, я тоже мусор?… Не выполнил приказ. Может, меня тоже хотите пустить под крест? — Снова пнул ногой «дипломат». — А он, гражданин начальник, «капусты»-то нарезал. И все, что на бабу потратил, хотел вернуть. С любовью к Родине. Я все проверил: копеечка к копеечке… Как в аптеке на улице Двадцать пятой годовщины Октября. Ааа! Что с вами, молодыми да скорыми на руку, говорить? — Опять выпил. — Бррр, как сироп. Помнишь, Алеша, сироп? Четыре коп. А двойной с сиропом — восемь коп. Один стакан сладкой жизни — восемь копеек. Вот когда коммунизм был, эхма!

— Не помню, — признался Алеша Плахов.

— Молодой потому что. — Платоныч прилег на диван. — Извини… Я тут… Устал… «Рука бойца…» А у вас, которых кукловоды кремлевские, мать их дери, дергают за ниточки… Ни веры, ни любви, ни надежды… Ни на грош… Дешевле даже стакана воды с одним сиропом. Четыре коп. Четыре?… Ааа…

Алексей подошел к окну: городская ратуша, площадь, туристы, беззаботно гуляющие по брусчатке. Пожилой Платоныч громко захрапел, как медведь в берлоге. Плахов закрыл окно плотной шторой. Вытащил из-под стола «дипломат». Постоял в сумрачной комнате, словно прислушиваясь к руладам спящего. Затем наклонился над пожилым — нанес резкий, точечный удар пальцем в область сонной артерии. И храп прекратился. И наступила тишина в темном, прохладном гостиничном номере люкс. Лишь перезвон часов на городской ратуше нарушил эту мертвую тишину. Мертвую тишину.