Джек долго задерживаться не стал, культ личности он поощрять не намерен. Это вызвало бы лишь ревность и недовольство, а Джеку хотелось как можно дольше сохранить любовь и уважение своих соратников. Ему всегда нравилось руководить. В начальной школе он ведал раздачей молока: расставив перед одноклассниками бутылки, он нарочито медленно распределял соломинки; потом собирал бутылочные крышечки из серебряной фольги и скатывал их в большой шар; вырученные за ценный металл деньги шли на нужды слепых. Если кто-то из детей нечаянно ломал соломинку, Джек наотрез отказывался заменить ее целой.

Дома у пятилетнего Джека царил полный кавардак. В школе ему именно потому и нравилось, что там были твердые правила. Когда их толстая учительница мисс Биггс кричала на него, он чувствовал себя в безопасности. Мать Джека не кричала никогда; она вообще с ним почти не разговаривала, разве только приказывала сбегать в магазин купить пяток сигарет «Вудбайнз».

Разгоняя рукой табачный дым — Маргарита все-таки закурила, — королева поинтересовалась:

— Сколько же нам отведено времени на сборы?

— Сорок восемь часов, — ответил Джек.

— Совсем в обрез, мистер Баркер, — заметила королева.

— А вы еще не поняли, что ваше время давным-давно вышло? — спросил Джек и, обращаясь ко всем членам королевской фамилии, распорядился: — Отправляйтесь к себе и ждите. О дате переезда вас известят. Ну что, полегчало? — бросил он Чарльзу.

Сделав вид, что не понимает, о чем говорит Баркер, Чарльз сказал:

— Мистер Баркер, можно мы тоже переедем в воскресенье? Я хотел бы помочь матери.

— Ну конечно, — в голосе Джека зазвучала издевка. — Это ваша прерогатива. Прерогатива, впрочем, уже не королевская, чего нет — того нет.

Чувствуя, что в присутствии матери ему необходимо продемонстрировать волю к сопротивлению, Чарльз сказал:

— Члены моей семьи в течение многих лет преданно служили нашей стране, и более всех — моя мать…