– Подумаешь, захотят, снова построят, – заявил сын.

– Кто?

– Ну, эти люди.

– Нету людей. Оттого беда и нагрянула, что людей не стало.

– Они, что ли, раньше ушли?

– Люди всегда уходят раньше.

– А куда?

– Куда-куда – в землю.

Он с недоумением взглянул на меня. Потом спросил:

– Значит, дома на них обвалились?

– Вот именно.

– А когда дом падает человеку на голову, тот умирает?

– Иногда умирает.

– А иногда?

– Подыхает.

– Но это ведь одно и то же, папа!

– Да нет, дружок, не одно и то же.

Сын подозрительно посмотрел на меня. Как будто хотел понять, шучу я или впрямь считаю, что умереть и подохнуть – разные вещи. Потом робко спросил:

– А когда человек умирает? – и коварно добавил: – Или подыхает?

– Когда забывает, что надо дышать.

– Ты это все нарочно, пап, чтоб меня поддразнить, – недовольно протянул он.

А я, клянусь, говорил абсолютно серьезно.

Мы шли молча. Я думал, не дай Бог он продолжит этот разговор, однако сын молчал, боясь, как бы я опять не начал его дразнить.

– Лучше бы мы прокололись поближе к чайхане, правда? – спросил я.

– Что, уже устал?

Он явно жаждал реванша.

– Да катись ты, мелочь пузатая.

– Вот всегда ты так: «мелочь, мелочь».

– Конечно, мелочь, мелюзга.

– Давай наперегонки.

– Чего?

– Наперегонки, говорю, побежишь?

– Заки! Ты же прекрасно знаешь, что я тебя в два счета…

– Нет, отвечай!

– Ну ты наглец!

– Так да или нет?

– Да.

– Я считаю.

Мы приготовились, и сын начал считать:

– Раз… Впереди показался грузовик.

– Погоди, пусть грузовик проедет.

– Он же по другой стороне шоссе… два…

– Я сказал, пусть проедет.