-- Вот с чем вам придется работать,-- сказал Пришвин, выдвигая огромный ящик секретера, набитого тетрадями.-- Это документы моей жизни, и вы первая их прочтете.

-- Но как же вы можете их доверить незнакомому человеку? -- вырвалось у меня. Пришвин смотрел на меня выжидательно. А меня уже захлестнуло, и поздно было остановиться.-- Надо же для такого дела стать друзьями, если приниматься за него,-- сказала я, бросаясь в холодную воду и сознавая, что гибну.

-- Будем говорить о деле, а не о дружбе,-- безжалостно отрезал он.

После мы пили чай с коньяком, я пила, чтоб согреться, но не согревалась, не пьянела, и озноб не проходил.

Я рассказала неосторожно о своей встрече с поэтом Клюевым в Сибири.

-- Ничего не понимаю в стихах. Настоящая проза может быть куда поэтичней, например, моя, -- вдруг точно с нарезов сорвался Пришвин.

Тут-то мелькнула мне впервые догадка, что все в нем -- нарочитая рисовка, что под ней совсем иной человек. Но его уже не было видно: мелькнул и исчез, и потому на душе у меня не становилось легче.

Я пообещала прийти работать через три дня. В передней, уходя, я спустила чулок и посмотрела на ноги: они сильно распухли и горели как в огне. Аксюша, девушка в платочке, повязанном по-монашески, привела меня в свою комнату и дала надеть толстые деревенские шерстяные чулки. Тут, в комнате прислуги, я точно попала, наконец, в свое общество, нашла в себе мгновенно точку опоры, решила, что больше сюда не приду, и от всего сердца расцеловала Аксюшу.

-- Как-то из себя выпрыгивает,-- сказал после нашего ухода Пришвин,-- с места в карьер дружбу предлагает...

-- И Клюева знает, и в Сибири была... Надо бы вам ее проверить,-предостерег осторожный Разумник Васильевич.