Что моя жизнь... Сон: я больна, я обречена, я непременно скоро умру, и чей-то голос: так что же ты сделала в жизни? С чем ты идешь ко мне?

- Детка, - склонилась Марина Сергеевна низко-низко к девочке и заговорила совсем тихо и страстно. - Детка, а если твоя болезнь, твой недуг не беда твоя, а твоя избранность. Да-да, а ты вот возьми и попробуй посмотреть на себя так; может быть, Бог просто уберег тебя от низменных соблазнов, от суеты. Чтобы твое тело не мешало твоей душе. Чтобы ты могла видеть, понимать, осознавать то, что люди, подточенные буднями, познать не могут. Детка, - шепнула Марина Сергеевна, - а если тебе заняться религией?

- Религией? - растерянно и протяжно переспросила девочка.

- Да-да, религией, - все более загораясь своей идеей, вдруг возникшей, говорила Марина Сергеевна. - Я о ней сама ничего не знаю, только то, чему учили учебники по атеизму. Много о религии в книгах по нашей истории, но там тоже все о распрях, о каре. Мне кажется, религия - совсем другое.

- Но дедушка, - робко возразила девушка, и в прихожей в напряженном ожидании замерла строгая фигура пожилого подтянутого мужчины, и мышцы лица его напряглись, и желваки заходили под скулами, и глаза стального цвета холодно и строго смотрели в проем двери.

- Ну, ты деда-то не перевоспитывай, - и голос Марины Сергеевны улыбнулся. - Ты пойми, ему столько лет внушали: религия - зло, ложь, ее необходимо уничтожить. Он про религию знает все, как ты про любовь; не может он проснуться завтра утром и понять, что самый справедливый, самый прекрасный цвет, с которым он с бутылкой зажигательной смеси шел на бронированный танк, цвет несправедливости и горя. Ну, вот тебе сегодня скажут, что ты не Лена, а Зина, и вообще ты не девочка, а мальчик, да и вообще не на Земле ты вовсе живешь, а на неизвестном тебе астероиде.