Как всегда, она успела приготовить обед как раз к приходу мужа. Через несколько минут муж позвонит в дверной звонок, и если позвонит несколько раз подряд, чуть хулиганисто, значит, у него сегодня хорошее настроение и он получил деньги и, может быть, даже купил в ресторане торт или вкусную колбаску, а если муж откроет дверь молча, ключом, без звонка, значит, настроение у него скверное, и, как только он шагнет в квартиру, от его усталой сумрачной фигуры пойдут к Марине Сергеевне невидимые жесткие волны, раня ее острыми углами и наполняя все ее существо тревогой и беспокойством и желанием забиться в свой собственный, одинокий и уютный, мирок.

Радио все еще крутило рекламу. Марина Сергеевна не вникала в смысл произносимых фраз, но ее раздражали намеренно искаженные голоса. Дикторы фразы обычные, деловые произносили, кривляясь, и каждый раз вызывали у Марины Сергеевны не совсем приличные, с ее точки зрения, мысли об их принадлежности ко всяким там голубым и прочим оригиналам, о которых во времена молодости они с подругами лишь изредка и шепотом вспоминали и то лишь по случаю какого-нибудь впервые услышанного анекдота или туманной для них строчки в романе, напечатанном в последнем номере "Иностранной литературы", и, откровенно говоря, мало понимая смысл своих собственных полунамеков и тут же забывая о неинтересной для них теме. Теперь же запретная когда-то тема во весь голос звучала со страниц газет и журналов и всевозможных дурно изданных книжек (дурных не по качеству печати, а по наличию в них и опечаток и грубых орфографических ошибок, а уж про пунктуацию издатели умудрились и вовсе никогда не слышать); эти, с позволения сказать, книги заполнили книжные магазины, некогда столь чинные, и газетные киоски, и то, что казалось когда-то тайно-заманчивым, теперь выглядело пошло и ущербно. В-точь как ваша реклама, подумала Марина Сергеевна и выключила приемник, и вновь: кап-кап-кап...