«Не есть ли это последнее „прости“?» — подумал он.

Оставаясь у своего оконца, он уже заранее упивался всеми ужасами, которые сулило его приключение, и всего боялся, как узник, не утративший еще последнего луча надежды. С каждым новым препятствием образ его возлюбленной становился все прекраснее. Она была для него не просто женщиной, но некиим сверхъестественным существом, которое он неясно различал сквозь пламя желания. Слабый крик, раздавшийся, как ему показалось во дворце Пуатье, вернул его к действительности. Усаживаясь на тощую постель, чтобы поразмыслить о своем деле, он услышал на лестнице легкое поскрипывание и, напрягая слух, уловил слова старухи: «Он ложится!» Благодаря случайному свойству здания, не предусмотренному архитектором, малейший звук отзывался в комнате ученика, так что мнимый Гульнуар не упустил ни одного движения скряги и его сестры, шпионивших за ним. Он разделся, лег, притворился спящим и, пока его хозяева стояли на лестнице и подслушивали, не терял времени, изыскивая средства пробраться из своей темницы в особняк Пуатье. Часов в десять вечера Корнелиус с сестрою, уверенные, что ученик спит, удалились к себе. Дворянин внимательно следил по глухим и отдаленным звукам за передвижением фламандца и его сестры и, казалось ему, понял, как расположены их комнаты: они должны были занимать весь третий этаж. По обыкновению той эпохи, окна верхнего этажа выступали из ската крыши и были украшены тимпанами богатой резной работы. Крыша окаймлялась своеобразной балюстрадой, скрывавшей кровельные желоба, предназначенные для дождевой воды, которая по трубам, заканчивавшимся внизу пастями крокодила, стекала на улицу. Дворянин, изучивший всю нужную ему топографию так же старательно, как это сделал бы кот, рассчитывал, что из башни можно попасть на крышу, а затем пробраться в комнату графини по желобам и водосточной трубе, — он лишь не предусмотрел, что оконца в его башенке слишком малы и в них невозможно пролезть.