Снаружи — полуденное затишье большого и славного города, облаченного в шафран и увенчанного многочисленными куполами, внутри — настороженная апатия среди порыжевших пальмовых листьев в гостинице «Солнце», где каждая пальма стоит как бы среди пустыни. Марко послали на почти безнадежные поиски «Мартини» в городе, который не мог предложить ничего, кроме марсалы, да еще зачастую с яичным желтком. Брэдли остался отбиваться от наскоков Локателли.

— Всякий раз, когда я об этом думаю, — говорил Локателли, — меня пробирает дрожь. Он ведь еще совсем мальчик. Что такое двадцать два года?

Брэдли перестал напевать «Nun ti scorda di me»

— В Сицилии иные понятия о возрасте, — возразил он. — Дети растут здесь быстрее. К двадцати годам это уже взрослые люди, сознающие свою ответственность. На вид он, может, и мальчик, но в действительности серьезный женатый мужчина.

— Ты знаешь, сколько лет его жене?

— Четырнадцать. Ну и что? Таков местный обычай.

— Более серьезного поручения нам еще не приходилось выполнять.

— А может, и не придется.

— Нас выгонят из армии, если что-нибудь случится.

— Ничего не случится. Его прислал Дон К., и для меня этого достаточно. У Дона К, есть голова на плечах. Молодой человек выполнит все, что ему будет приказано. И очень умело.

И Брэдли, сцепив руки, а потом разведя их, словно обхватил и отбросил дальнейшие возражения Локателли. Он сознавал, что в жилах у него течет более холодная кровь, чем у местных жителей, и он не столь импульсивен, ибо вечно занят какими-то расчетами, и потому старался чем-то это компенсировать: он перенял у итальянцев их выразительную жестикуляцию, а также полный набор преувеличенно экзальтированных возгласов. Сейчас он совсем не к месту часто заморгал, а суровый, насупившийся Локателли, который если и жестикулировал, то лишь во время еды, продолжал терзаться страхом и бормотать об опасности.