Встала глухая тишина, она казалась глуше от своей ограниченности, тишина не была повсеместной: рвались глухие вопли паровозов, шипели фонари и ластился шелестящий к крыше дождь.

- А все ж таки мы просим вас, товарищ Калабухов, предъявить ваши документы: теперь все научились говорить.

- За что ж ты меня благодарил?

- Сознательные рабочие и солдаты не могут доверять только словам, тяжело падало с обвисшей губы.

- Пожалуйста, вот мандат, подписанный т.т. Троцким и Мехоношиным...

- Вот документ от Ц. К. нашей партии.

- Вот...

- Вот...

- Президиум В. Ц. И. К.

В толпу обвисало:

Мандат.

Дан сей тов. Калабухову (Преображенскому) Алексею Константиновичу...

Обвисало в сторону Калабухова:

- У вас что же, двойное фамилие?

- Да, я во время революции присвоил себе свою литературную фамилию, псевдоним...

Уже давно погасли рассыпавшиеся за окном, на земле звезды - Воронеж потух вдали; справа в прояснившейся тьме, далеко в стороне, живое колебалось зарево.

- Что это, Юрий, как ты думаешь?

Северов поднял пухлые веки и буркнул:

- Аграрная программа. Красный петух.

- Не говори глупостей. Ты и так много делаешь их. Надо было тебе вступать в пререкания с этим председателем. Этот нелепый тон: штабс-капитан и т.д. Зачем это тебе нужно было, хочу я знать?

- М... м... Я устал сегодня. А ты, Алексей Константинович, говорил так, как будто по жестяному ведру бубнил. Плохо говорил, я поэтому, вероятно, так и рассердился. Можно делать глупости, но говорить их не надо, потому что делаешь их всем существом, а в разговоре...