Последние два-три года его постигло величайшее для артиста бедствие: он постепенно терял и, наконец, почти совсем лишился зрения - оставался один тусклый луч, который он с любовью обращал к своим неоконченным полотнам, с едва набросанными замыслами, и вздыхал о бессилии возвратиться к ним.

Как человек, он был необыкновенно доброй, кроткой души, мягкого характера, любимый в семье, друзьями и всеми, кто только его знал. Он жил, как живут, или, если теперь уже не живут так, то как живали артисты, думая больше всего об искусстве, любя его, занимаясь им, и почти ничем другим.

Дом его, лет пятнадцать-двадцать и более назад, кипел жизнью, людьми, приносившими сюда неистощимое содержание из сферы мысли, науки, искусств. Молодые ученые, музыканты, живописцы, многие литераторы из круга тридцатых и сороковых годов - все толпились в необширных, неблестящих, но приютных залах его квартиры, и все, вместе с хозяевами, составляли какую-то братскую семью или школу, где все учились друг у друга, размениваясь занимавшими тогда русское общество мыслями, новостями науки, искусств.

Старик Майков радовался до слез всякому успеху и всех, не говоря уже о друзьях, в сфере интеллектуального или артистического труда, всякому движению вперед во всем, -что доступно было его уму и образованию. Трудно полнее и безупречнее, чище прожить жизнь, как прожил ее Майков, в качестве сначала воина, потом артиста, наконец, просто человека.

Нельзя назвать его кончину утратой для искусства, потому что он давно ничего не мог сделать для него; нельзя даже скорбеть о кончине его - не потому, что жизнь его касалась уже крайних своих пределов, а потому, что последние год-два, особенно последние месяцы, были тяжкою, невыносимою для него и близких агонией; но можно и должно помянуть добрым и благодарным словом эту долговременную, полезную, честную и светлую жизнь.