Учительница в сенях молчала, слушая и не слушая слезные причитания соседки, которая вдруг взмолилась:

— Может, вы бы подежурили за меня, милая? Я так боюсь!.. А вы, может, бы их уговорили, вас бы они послушались, — со слезами упрашивала Алена. — Вы же учительница…

— Была учительница! — не сдержавшись, холодно ответила она, вдруг ощутив неприязнь к соседке за ее бесцеремонную просьбу. Как она может взять на себя чужую ответственность? Да и кто вообще может ее взять, кому не хочется жить?

— Ладно, — сказала она, лишь бы прекратить разговор. — Ты иди.

— Я же боюсь. Они же меня убьют…

— Кто?

— Ну эти, партизаны. Или завтра — немцы. Если взорвут.

Это уж точно, подумала учительница, могут и расстрелять, и повесить. Может, ей лучше сегодня вовсе не ходить на шоссе, как-то отказаться. Но тогда должны назначить другого, а здесь у всех старики да дети, — тоже не выход.

— Я же вам маслица принесу, — льстиво уговаривала Алена. — У мамы еще коровка осталась…

— Что ты говоришь — какое маслице! Тут на виселице можно оказаться, а ты — маслице! — рассердилась она, тем давая понять, что говорить больше не будет. Но, когда Алена заплакала снова, сказала, смягчаясь:

— Ладно, иди и успокойся. Плачем не поможешь…

— Так вы согласны? — с последней надеждой спросила Алена уже с порога, но учительница не ответила.

Когда женщина ушла, она еще постояла в сенях, раздумывая, что же в конце концов сделать. Потом из хаты послышался голос Владика:

— Мама, а кто это приходил?

— Да это тетка Алена. Ты спи, сынок, все хорошо. — Она сказала это спокойно, но мальчишечья душа почувствовала, что не все хорошо у матери, и сын постоял у порога, дожидаясь, пока она не вошла в хату. В постели поправила на нем кожушок, подвернула края под плечи. — Спи, сынок, — сказала совсем спокойно, а сама подумала: несчастный сынишка, безотцовщина с пятилетнего возраста, как тебе перерасти это время?