– Ну как, – спросил я, – хорошо провела время?

Она усмехнулась, потупила глаза и тихо сказала:

– Шмар. – (Усеченное от «кошмар».)

С рассеянной утонченностью она помешивала свой кофе, доставая и опуская ложку без единого всплеска.

– Под конец стало как-то странно, – сказал я, – даже хозяин исчез.

– Он провожал Анну Малон домой.

– Знаю.

Меня удивила ее осведомленность, при том что в тот час ее тошнило в туалете.

– А ты как будто ревнуешь, – добавила она.

– Кто? Я? Ничего подобного.

– Она ведь нравится тебе, Джон, разве нет?

То, что она обращалась ко мне по имени, да и сам вопрос не казались мне неискренними (хотя мы только что познакомились, если не считать прежние вечеринки), принимая во внимание поздний час и то, что она принесла мне кофе.

– Да мне вообще все нравятся, – сказал я ей, – и чем дольше я их знаю, тем больше люблю, потому что они всё больше становятся частью меня самого. А еще больше мне нравятся те, кого я только что встретил. Вот Анну Малон я знаю с детского сада. Каждый божий день мамаша провожала ее до школьного двора, когда все остальные родители уже давно перестали.

Я хотел произвести впечатление на Маргарет, но ее глаза были слишком затуманены. Она мужественно боролась со своей усталостью, но от этого усталость только крепчала.

– А тогда она тебе нравилась?

– Я жалел ее за то, что мать ставит ее в неловкое положение.

Она спросила:

– Каким был Ларри в детстве?

– О-о, умница. Только хитрый.

– Хитрый?

– Ну, в общем, да. Б каком-то классе мы с ним начали играть в шахматы. Я всегда выигрывал, пока он втайне не начал брать уроки у кого-то из знакомых его родителей и штудировать книги по шахматной стратегии.

Маргарет рассмеялась от неподдельного удовольствия:

– И тогда он выиграл?