— Дерьмо, а не времена при поляках было — так мой отец говаривал, так и я говорю. Швед — иное дело. Сам я тех времен не застал — только тридцать первый год в Лифляндии. Но те, кто от отцов слышал, рассказывают. Чего только не услышишь, когда понаедут они за покупками в город. А пан рыцарь знает, что сами курляндцы зовут город Яуньелгава?

Курт, подняв голову, буркнул:

— Наслушался я об этом по дороге из Литвы.

Корчмарь рассмеялся. Казалось, лошадь заржала во все горло.

— Чудные эти латыши. «Эф» они не могут выговорить, ничего не могут выговорить! Господа велят называть этак, а они все да свой лад. Двадцать пять лет я уже говорю по-латышски, а до сей поры смех берет. Люди, а гагакают, что литовские гуси. А ведь как польский язык звучит, ну и немецкий, конечно! Школы еще для них заводят

Курт движением руки остановил этот поток злоречия.

— А ныне все еще наезжают те господа из Риги?

Корчмарь быстро оперся ладонями о стол, перегнувшись через него. Узенькие глазки прищурились еще больше.

— Да с месяц уж как не видно. Зато по весне каждую неделю. Только в один Берггоф три раза. Эти господа, которые здесь постоянно распоряжаются, все никак с паном Сиверсом

— Откуда ты знаешь, что меня десять лет не было?

— А танненгофский кучер? Он мне здесь каждый вечер до полуночи рассказывал. Он еще пану вашему отцу служил. Самого пана рыцаря верхом ездить научил. Старый Кришьян немало повидал на своем веку.

— Я его как будто припоминаю.

— Да, старик Кришьян многое может порассказать. Танненгофский сосед, старый Шульц

— И ты говоришь, что в Берггоф тоже ездят?

— Я же говорил, по весне три раза. Куда они теперь не ездят? По всей Лифляндии. Да, горькие времена для господ настали. При поляках куда лучше было. — Последние слова он произнес почти шепотом.