Офицер, наконец, поймал себя на том, что слишком долго задерживается у изображения богоматери. Он оглянулся. Народу в соборе было немного: несколько праздношатающихся равнодушных немецких унтеров, тучный старик с зонтом, две испуганные девочки, старающиеся не попадаться на глаза солдатам, и маленький, со сморщенным, как сушеный абрикос, лицом священник. Привратник — пожилой, с болезненно-желтым цветом кожи и редкими прядями длинных волос — с удивлением смотрел на щегольски одетого немецкого офицера. За последнее время это был, пожалуй, единственный посетитель собора, проявлявший такой горячий интерес к искусству, — если не считать старого священника, заходившего сюда уже второй раз.

Офицер подошел к священнику и склонил голову, испрашивая благословения. Священник перекрестил его, и между ними начался не совсем обычный разговор.

— Вы тоже любитель ваяния и живописи, святой отец? — спросил офицер у священника.

— Тоже?.. Гм… Мне думается, что вы приятней провели бы время в зольдатенхайме на виз Гегга.

— Я слышал, святой отец, об этом доме. В какие часы удобней всего его посетить?

— В два часа дня: там ваши в это время обедают.

— Благодарю вас.

Спустя несколько минут немецкий обер-лейтенант стоял уже на углу улицы Гегга, возле небольшой парикмахерской: видно было, что он поджидал кого-то.

По улице шел отряд гитлеровской фельджандармерии — человек двадцать, в касках и с галунами на груди. Они останавливали всех военных, проверяли у них документы.

Однако обер-лейтенант не обратил особого внимания на приближающихся к нему жандармов. Взгляд его был прикован к длинноногому немецкому солдату, шагающему по противоположному тротуару. В одной руке солдат нес тяжелую офицерскую сумку, другой обнимал за плечи хрупкую миловидную девушку-итальянку с черными вьющимися волосами.