В пять часов, как обычно, обе секретарши удалились. "До свидания, до завтра, господин Дуквиц!" В шесть с ним распрощались оба его коллеги и девушка-стажер, облегченно и дружелюбно, с оттенком уважения и сожаления: "Не зарабатывайся до смерти!"
Вот и уборщица исчезла, проверив напоследок костяшками пальцев землю в кадке с пальмой: "Поливать не нужно. Пока хорошо!" Сейчас она этажом выше, в помещении частной практики этого дерматолога. Слышно, как она пылесосит и двигает мебель. Наверно, она работает часов по 11, 12 или 13 ежедневно, как Дуквиц. Предположительно, зарабатывает он раза в четыре или в пять больше, чем она. А этот кожник сверху, халтурщик, загребает в десять раз больше. Однако, проблема не в безразмерной разнице. Это раньше против несправедливости выходили на улицы. Бывало так когда-то.
Дуквиц закрыл окно. Франкфурт называли уродским городом, но он не мог с этим согласиться. С недавних пор стали раздаваться голоса, говорящие о честном городе. Если уродство повернули в сторону честности, тогда ложь должна стать чем-то прекрасным.
Он вернулся к письменному столу и сосредоточился на требовании возмещения ущерба некоего домовладельца по отношению к фирме, устанавливающей электрооборудование, и на уголовном деле о смехотворной краже со взломом, совершенной алкоголиком-рецидивистом. Дуквицу захотелось наговорить письма на диктофон, ходя туда-сюда, но, странное дело, хотя он был один в помещениях конторы, ему это показалось чванством. Ему еще нет тридцати, он не желает со значением выхаживать взад-вперед, как актер, исполняющий на сцене роль знаменитого адвоката, который вот-вот должен найти спасительное решение.