- Валяй дальше, все, что ты делаешь, - клево. - Он заглядывал мне через плечо, когда я писал свои рассказы, и вопил: - Да! Так и надо! Ну, ты даешь, чувак! - Или говорил: - Ф-фу! - и промакивал лицо носовым платком. - Слушай, елки-палки, ведь еще столько можно сделать, столько написать! Хотя бы начать все это записывать, без всяких наносных стеснений и не упираясь ни в какие литературные запреты и грамматические страхи...
- Все верно, чувак, ты правильно заговорил. - И я видел, как некое подобие священной молнии сверкает в его возбуждении и в его видениях, которые изливались из него таким потоком, что люди в автобусах оборачивались посмотреть на этого "психа ненормального". На Западе он провел треть своей жизни в бильярдной, треть - в тюрьме, а треть - в публичной библиотеке. Видели, как он целеустремленно несся с непокрытой головой по зимним улицам в сторону бильярдной, таща под мышкой книги, или карабкался по деревьям, чтобы попасть на чердак каких-нибудь своих приятелей, где обычно сидел днями напролет, читая или скрываясь от представителей закона.
Мы поехали в Нью-Йорк - я забыл, в чем там было дело, какие-то две цветные девчонки - и никаких девчонок на месте, конечно, не оказалось: они должны были встретиться с Дином в кафешке и не пришли. Мы тогда поехали на его стоянку, где ему что-то надо было сделать - переодеться в будке на задворках, прихорошиться перед треснутым зеркалом, что-то типа такого, - а уж потом двинулись дальше.