«Ты что же, за буржуйского холуя меня считаешь?» — готово было сорваться с его языка. Но улыбка ее светилась такой простодушной радостью (видно, ей очень понравился замысел с пиджаком), что ни о каких задних мыслях и речи быть не могло. Михаил весело рассмеялся, представив себя в лаврухинском пиджаке.

— Нет, правда, — серьезно заговорила Зина, практичная, как всякая женщина, — пиджак пропадает без пользы. А ты явишься в нем домой, и твой папа перестанет сердиться. И тогда незачем уходить из дому.

Нежность теплой волной прошла через сердце Михаила. Он старался не смотреть на девушку, чтобы не выдать своего чувства.

— Ты не беспокойся. Из дому я и так не уйду...

Зина потупила взгляд, потому что в голосе его уловила то особенное волнение, особенную зыбкость, за которыми угадывалось все, чего она втайне желала.

— Ванюша ходил к отцу еще вчера, все уладил... — продолжал Михаил, — а сказал я так, для красного словца...

— Наврал?

— Ага.

— Зачем?

— Так. Думал, тебе будет со мной интересней.

Зина замедлила шаги, не поднимая глаз, тихо заметила:

— Что же тут интересного?..

— Не знаю... Мне казалось...

Они остановились около закрытых наглухо ворот рядом с Армянской церковью.

— Я... мне и так... интересно, — едва слышно проговорила она. Губы ее вздрагивали.

Они не заметили, когда и как оказались в нише калитки под прикрытием акации. Калитка была заперта.

Мимо спешили к заутрене черные старушки. Никто не обращал внимания на юную пару.

— Зина...

— Что?

— Да я хотел...

— Что?

— ...Я, понимаешь...

— Что?

— ...ты не сердись...

— Не сержусь.

— ...люблю тебя.

Она подняла на него глаза. Привстала на цыпочки, ткнулась губами куда-то в угол его рта и стремглав выскочила из ниши. По асфальту дробно простучали ее каблучки.