Михаила взяло зло: «Еще издевается, гад...» Сказал и удивился своему звенящему голосу:

— Стоишь?

— Ну, стою...

— И стой молча, пока не сменят. Разговаривать без дела часовому запрещено. Службы не знаешь.

— Ух ты, какой строгий, — пытаясь сохранить достоинство, натянуто заулыбался красноармеец.

Доктор Бабаян — кудрявый, средних лет армянин, разговорчивый и быстрый, как комочек ртути, — мельком заглянул в направление, бросил:

— Раздевайтесь, юноша.

В кабинете, кроме него, присутствовали довольно молодая черноглазая сестра и пожилой лысый фельдшер с усами, как у Тараса Шевченко. Вдоль степ стояли непонятные приборы: похожий на самовар никелированный бак с резиновой трубкой, высокая деревянная доска с делениями и ходившим по ней вверх и вниз ползунком.

Михаил снял пиджак, рубашку, бросил на табуретку.

— Совсем, совсем, — доктор нетерпеливо помахал рукой, будто отстраняя от себя ненужные мелочи.

— Как... совсем?

Михаил, краснея, покосился на сестру. Лицо ее было невозмутимым.

— Брюки, кальсоны долой. Вот так.

Михаил покорно разоблачился догола и прикрылся ладонями.

— Ну-ну, без фиговых листочков. Здесь вы передо мной, как на страшном суде перед господом богом, — стремительно подходя к нему, сказал доктор.

Михаил нахмурился, выпятил грудь и напряг мышцы. Подумалось, что так он будет выглядеть старше.

— Даже свой апостол Павел имеется, — продолжал доктор, взглянув на стоявшего рядом фельдшера.

Ощупал сухими холодными пальцами грудь, плечи, бицепсы и зачем-то горло.

— Ну-с, каково сложение, Павел Остапыч? — обратился к фельдшеру.

— Та шо ж — хоть сейчас у гвардию, — прогудел тот.

Доктор извлек из кармана халата трубку, выслушал и выстукал Михаила.

— Рано мужаете, юноша.

— Почему рано, мне семнадцать, — мрачно отозвался Михаил.

— Что вы говорите?! Будь у вас усы, я дал бы все тридцать, — доктор отошел к столу. — Юлия Филипповна, измерьте сего молодца.