— Ну да! — отвечал другой. — Он лучше Петра Ивановича может, только у него аппарата нет.

— Вот и неправда! У него в Москве большой аппарат есть.

Я быстро оделся, вышел на крыльцо и поздоровался с ребятами. Они окружили меня:

— А когда же лодку строить будем?

— Пора уж, Пётр Иванович! Мы давно дожидаемся…

— Успеем. Вот попьём чайку — и начнём.

Иван Васильевич уже давно встал и возился во дворе. Он доставал приготовленные для нас доски и свой немудрый инструмент: пилу, топор, молоток, громадные клещи, рубанок, кованые допотопные гвозди, смолу, паклю. Мать Андрея — Митревна, как её звали все соседи, — уже гремела самоваром, ухватами, и из кухни тянулся запах горячих лепёшек.

Наскоро позавтракав, мы вышли в переулок — тупичок за домом — и прямо на лужайке начали свою работу.

День был воскресный, и Иван Васильевич был свободен от работы. Приготовив нам инструменты и тёс, он сел на солнышко у поленницы и, не торопясь, стал свёртывать длинную козью ножку.

— Ну, стройте, стройте, а я посмотрю, как у вас дело пойдёт.

По правде сказать, нам было как-то совестно приниматься за работу на глазах у такого старого и опытного мастера, как Иван Васильевич. Но делать было нечего. Не идти же на попятную! Я взялся за рубанок, а ребятам дал мелкую работу: один держал доску, другой выправлял на обухе топора согнутые гвозди, третий раздёргивал паклю.

Стругать широкие длинные тесины было очень трудно. С непривычки я скоро натёр себе на правой руке пузыри. Они мокли и болели. Я обернул руку платком. Но так стругать было неудобно.

Тут Иван Васильевич не выдержал и подошёл ко мне:

— Ну-ка, уйди! Дай я постругаю.

Он поднёс рубанок к глазам, прищурился, постучал молотком по железке и начал ловко стругать доску. Из рубанка стали виться длинные кудрявые, пахнущие смолой стружки. Теперь уж вместо мальчишек доску ему держал я.