– Эй! – позвали за окном тоненьким голосом.
Голос расколол тишину и сосредоточенность.
Гранат подошел к окну, увидел Верку. Она стояла, задрав голову, и смотрела на Граната так же, как он сам смотрел днем на Ивана.
– Чего тебе? – спросил Гранат.
– А мы в малину идем. Хошь с нами? – позвала Верка.
– Не хочу, – отказался Гранат, хотя обещал малину Котихе. – Я занят.
Гранат вернулся к столу, сел – усталый и безразличный. Яйцо лежало перед ним – нежное, мраморное. И все хорошее, что испытывал Гранат, рисуя яйцо, возвращалось к нему, когда он на него смотрел.
По полю взад-вперед ходил настоящий комбайн, а посреди поля Иван метал охапки. Он стоял голый по пояс, на его руках и на спине, будто шары, перекатывались мускулы, а загорелое лицо было осыпано остью. Он нагибался, поддевал на вилы скошенную пшеницу и толкал вилы вверх на стог, где стояла Веркина мать в косынке, повязанной по самые глаза.
Вокруг стояло много стогов и работало много баб. Из мужиков был только Иван. Гранат подошел к нему, достал из кармана подарок, протянул.
– Это тебе...
Иван принял хрупкий дар на потную ладонь и некоторое время с интересом смотрел на яйцо.
Гранат сглотнул. Его душило волнение, даже два волнения: одно свое собственное, а другое то, которое должен был испытывать Иван.
– А че оно такое большое? – спросил Иван безо всякого волнения.
– С двумя желтками... – Гранат удивился вопросу.
– А соли не принес? – снова спросил Иван.
И вдруг неожиданно он кокнул яйцо о вилы.
Гранат видел, как зашевелились его толстые пальцы и пестрая скорлупа опала на скошенную траву.
Облупленное яйцо лежало на ладони Ивана, оно действительно было очень большое, лысое и блестящее.
– А хлеба не взял? – спросил Иван.
Гранат не ответил. Он вдруг почувствовал себя совершенно не нужным ни полю, ни этим людям. А поле и люди были не нужны ему.