- Здравствуй, владыко!

Я не отвечаю на его приветствие, а начинаю сурово:

- Ты что это здесь чудишь, приятель?

- Как, - говорит, - владыко? Прости, будь милостив: я маленько на ухо туг - не все дослышал.

Я еще погромче повторил.

- Теперь, мол, понял?

- Нет, - отвечает, - ничего не понял.

- А почему ты с проповедью идти не хочешь и крестить инородцев избегаешь?

- Я, - говорит, - владыко, ездил и крестил, пока опыта не имел.

- Да, мол, а опыт получивши, и перестал?

- Перестал.

- Что же сему за причина? Вздохнул и отвечает:

- В сердце моем сия причина, владыко, и сердцеведец ее видит, что велика она и мне. немощному, непосильна... Не могу!

И с сим в ноги мне поклонился. Я его поднял и говорю:

- Ты мне не кланяйся, а объясни: что ты, откровение, что ли, какое получил или с самим богом беседовал?

Он с кроткою укоризною отвечает:

- Не смейся, владыко; я не Моисей, божий избранник, чтобы мне с богом беседовать; тебе грех так думать.

Я устыдился своего пыла и смягчился, и говорю ему:

- Так что же? за чем дело?

- А за тем, видно, и дело, - отвечает, - что я не Моисей, что я, владыко, робок и свою силу-меру знаю: из Египта-то языческого я вывесть выведу, а Чермного моря не рассеку и из степи не выведу, и воздвигну простые сердца на ропот к преобиде духа святого.

Видя этакую образность в его живой речи, я было заключил, что он, вероятно, сам из раскольников, и спрашиваю:

- Да ты сам-то каким чудом в единение с церковью приведен?

- Я, - отвечает, - в единении с нею с моего младенчества и пребуду в нем даже до гроба.

И рассказал мне препростое и престранное свое происхождение. Отец у него был поп, рано овдовел; повенчал какую-то незаконную свадьбу и был лишен места, да так, что всю жизнь потом не мог себе его нигде отыскать, а состоял при некоей пожилой важной даме, которая всю жизнь с места на место ездила и, боясь умереть без покаяния, для этого случая сего попа при себе возила.