- О чем, - говорю, - станем беседовать? - к доброму привету хороша и беседа добрая. Скажи же мне: не знаешь ли ты, как нам научить вере вот этих инородцев, которых ты все под свою защиту берешь?

- А учить надо, владыко, учить, да от доброго жития пример им показать.

- Да где же мы с тобою их будем учить?

- Не знаю, владыко; к ним бы надо с научением идти.

- То-то и есть.

- Да, учить надо, владыко; и утром сеять семя, и вечером не давать отдыха руке, - все сеять.

- Хорошо говоришь, - отчего же ты так не делаешь?

- Освободи, владыко, не спрашивай.

- Нет уж, расскажи.

- А требуешь рассказать, так поясни: зачем мне туда идти?

- Учить и крестить.

- Учить? - учить-то, владыко, неспособно.

- Отчего? враг, что ли, не дает?

- Не-ет! что враг, - велика ли он для крещеного человека особа: его одним пальчиком перекрести, он и сгинет; а вражки мешают, - вот беда!

- Что это за вражки?

- А вот куцые одетели, отцы благодетели, приказные, чиновные, с приписью подьячие.

- Эти, стало быть, самого врага сильней?

- Как же можно: сей род, знаешь, ничем не изымается, даже ни молитвою, ни постом.

- Ну, так надо, значит, просто крестить, как все крестят.

- Крестить... - проговорил за мною Кириак, и - вдруг замолчал и улыбнулся.

- Что же? продолжай.

Улыбка сошла с губ Кириака, и он с серьезною и даже суровою миной добавил:

- Нет, я скорохватом не хочу это делать, владыко.

- Что-о-о!

- Я не хочу этого так делать, владыко, вот что! - отвечал он твердо и опять улыбнулся.

- Чего ты смеешься? - говорю. - А если я тебе велю крестить?

- Не послушаю, - отвечал он, добродушно улыбнувшись, и, фамильярно хлопнув меня рукою по колену, заговорил: