Подчеркну еще раз эти слова: "...в праве выступать..." Да, Свирский еще и потому вправе, что не дожидался безопасности, а начал свою речь -- под огнем. Там, где хозяин в зале -- генерал госбезопасности Ильин, где улюлюкает черная сотня, там не до риторики; эти обстоятельства "не читки требуют с актера, а полной гибели всерьез". В своей книге Свирский с восхищением говорит о подвиге Константина Паустовского, Владимира Померанцева, Александра Галича, Виктора Некрасова, Лидии Чуковской, Евгении Гинзбург. Я назову еще Григория Свирского: одним из первых кинулся он очертя голову на штурм. Машинописную копию его речи читали во всех концах Советского Союза и радовались не только мужеству оратора, но и победе справедливости. Назвав по именам литературных "наследников Сталина", Свирский воскликнул: "Мы требуем свободы от извращенной линии партии, безнаказанно осуществляемой воинственными групповщиками... "

Таких слов мы давно не слыхивали! Ведь "групповщики" -- они-то и есть партийные руководители советской литературы. И теперь, десять лет спустя, остались. Свирский оказался прав: если у власти они, тогда литература преступна. Но если судит Слово, уголовные преступники -- они. О, еще будут они подавать прошения будущему Верховному Суду -- считать их политическими. Сделают ли им такую поблажку? Едва ли. Их целями было не осуществление каких-либо теоретических программ, манифестов или доктрин, а удовлетворение корысти, похоти, властолюбия. Ради этих целей они всегда готовы ограбить, оклеветать, убить. И ограбили -- Василия Гроссмана, оклеветали -Солженицына, убили -- Пастернака и Галича... Какие же они -- политические? Впрочем, забегать вперед не будем. В свое время об этом поговорим: судить-то придется нам.

Да мы уже и начали: судоговорение можно считать открытым. Григорий Свирский восстанавливает истинную картину литературной жизни России послевоенных лет; без такой картины прения сторон невозможны. В сущности, его книга -- широко развернутая речь 1968 года. Там были страсть, горечь, трагическое осознание того, к чему мы пришли через почти четверть века после войны. Здесь -- обстоятельное объяснение процесса, который привел охранительную литературу в тупик, а настоящую -- к нравственному торжеству всемирно-исторического значения.