После чего откинулась на спину поперёк кровати, призывно раздвинув и приподняв ноги. Словно бы два слепящих прожекторных луча рванулись в небо!
— Давай, чалдон, попользуй меня… — донёсся шепот с кровати. — И мне в радость, да и тебе в облегченьице…
Распалённый, я вошел в открытые ворота…
— Ох! — только и выдохнула женщина, и сильно стиснула меня ногами, словно скобами капкана. И тут… я попал в смерч, вихрь, тайфун! Она стонала, охала, извивалась, выгибалась мостиком, подбрасывала меня на себе и одновременно удерживала, судорожно, раз за разом всё глубже вбирая меня в свое неистовое нутро…
— А у тебя «челыш»-то ничего себе, — с одобрением сказала она, когда мы, обессиленные, лежали рядом, — работящий, справный! Вот уж, скажу, моей Настене подвезло!
… А великолепный сторож с геологической кличкой Уран свернулся калачиком в ногах постели и от удовольствия поматывал хвостом.
IV
Тридцать-то дней, оказывается, в жизни — долгий срок, в который, как в старый чемодан, влезает очень многое… особенно ежели надавить коленом.
Аграфёна Афанасьевна — я почти что всерьёз верил в это! — и впрямь словно бы приворожила меня. Каждый вечер, неизменно она откидывала покрывало своей девственно-белой кровати, а то и утром чуть ли не с зарей раздавался её шепот:
— Дай-кось, я тебе его взбодрю быстренько! Страсть как люблю сверху сидеть!
Всякий раз, когда я погружался в неё, меня зашкаливало от боли, напряжения и восторга, и мне казалось, что я, задыхаясь, срываюсь в штопор, из которого мне не выйти… Разобьюсь к чёртовой матери!
— Да я любого мужика могла обратать, как бычка на верёвочке. Короче — за сучочек… ха-ханюшки… и под кусточек! — в её горле перекатывался смешок, словно тихое рычание собаки, готовой напасть. — Ничего не скажу: мой-то Спиря, с каким мы Настасью прижили (ну, конечно, её муж, — успел сообразить я, — отчество-то у Насти — Спиридоновна!), за зря хлеб мужской не ел, да уж больно часто на заработки на сторону подавался.