Потом Слава велел женщинам садиться в машины, а Виля и Володю отозвал в сторону и спросил:

– Что будем делать?

– Надо заявлять в милицию, – сказал Виль.

– Это ясно. Кто будет заявлять?

– По-моему, женщин нечего мешать, – сказал Володя. – Пойдем втроем.

Слава сказал:

– Мне не с руки. Я же нездешний. Начнутся вопросы…

– Брось трепаться! – неожиданно взорвался Виль, и Слава сразу утерял вид законодателя.

– В чем я треплюсь?

– Тебя у нас каждая собака знает. Ты этому Перфильеву лучший друг… Ты его и сюда сам привез… Чего ж юлишь?

Слава посмотрел на Виля в упор.

– Ладно. Тогда едем все.

Теперь настала очередь юлить Вилю.

– Не могу же я Нинку в милицию тащить…

– Верно, – поддержал его Володя.

– Что же предлагаете? – спросил Слава. – Как объясним? Мол, вчетвером мальчишник устроили? Кто поверит?

– Зачем? – возразил Виль. – Есть Манюня. А у нее никого, одна бабка.

– Значит, всё на одну Манюню валим?

– Она с ним была. И она же его последняя видела. Это важно, – со значением уточнил Виль.

Слава немного подумал, опустив голову.

– Ну что ж, пусть будет так.

Виль сел за баранку в синий автомобиль, Володя – в гороховый, Слава – в белый, на котором был московский номер. В таком порядке они и тронулись.

Слава посмотрел на притихшую Манюню-Машу, сидевшую рядом.

– Проверь, есть там деньги? Все равно пропадут.

Он имел в виду одежду Александра Антоновича – синий пиджак и серые брюки, лежавшие под рубахой на заднем сиденье. Манюня перегнулась, взяла пиджак.

В левом внутреннем кармане она нашла служебное удостоверение, расческу в чехольчике из тисненой кожи и блокнот в переплете из зеленого сафьяна. В блокноте между страницами лежала пачка новеньких пятидесятирублевок. Слава взял блокнот.