Месяцами приходилось мне тяжко трудиться, когда кубрик и камбуз находились под водой, дневные пайки все уменьшались, в нашей пище кишели черви.

Я помню другой большой парусник, четырехмачтовый барк "Генриетта" из Гамбурга, который дрейфовал неподалеку от того же мыса Горн, стремясь пробиться на запад. Паруса были изорваны, и нас увлекало к югу, во льды Антарктиды. На борту был бунт и голод, безумие и смерть... Трудности! Я думаю, что справлюсь с ними, если когда-нибудь окажусь на собственном плоту в океане.

Я люблю море. Правда, я никогда не считал себя профессиональным моряком. Земля тоже имела на меня права. Один период моей жизни — целых двадцать лет, и другой — девять лет, я не был моряком. И все же море всегда играло значительную роль в моей жизни. Оно значило для меня больше, чем горы, равнины и темные леса с их неповторимой красотой. Море живет у меня в душе. Его неоглядные просторы, величаво плывущие над ними облака и свободно несущиеся ветры — все это имело для меня особое значение. Это был мой ковер-самолет, устремленный в беспредельность.

До осени я не напоминал жене о плоте. Теперь она совсем выздоровела, и мы совершали длительные медленные прогулки на нашей лодке вдоль Флоридской гряды, выходя иногда к Багамским островам или к Кубе.

— Ты все еще не бросил мысли о плоте? — спросила она меня однажды. — Нет, я этого не допущу! Один человек на плоту! Что за нелепость! На "Кон-Тики" было шесть человек, и в непогоду им всем хватало работы. Ты никогда меня не убедишь!

Напрасно я убеждал, что мое путешествие на плоту должно послужить испытанием выносливости, выносливости тела и духа, и что я смогу кое-что доказать, только совершив его в одиночестве.

Тедди родилась и выросла в Нью-Йорке. До встречи со мной она еще не знала, что такое шторм, разве что смотрела на бурное море из окна своего бюро в высотном здании Редио-сити. Теперь Тедди была знакома с морем, хотя редко о нем говорила.