Позже мне пришлось работать в огромных лесах, растущих по берегам реки Колумбии в штатах Вашингтон и Орегон; работал я и в Калифорнии, где большие деревья никогда не умирают своей смертью.
В 1925 году на Аляске я работал на плоту в качестве стрелового на копре, который использовали при сооружении лососевых ловушек. Целый день я простаивал на слабо связанных бревнах в открытой бухте в высоких просмоленных сапогах. Я выплясывал джигу, чтобы удержаться на покрытых пеной сталкивающихся бревнах. Упасть или поскользнуться — значило получить увечье. Вода была ледяная, так как с берегов стекали ручьи из заваленных снегом лощин. День-деньской я ходил мокрый с головы до пят, вытаскивал бревна из связок, подвязывал их и подтягивал под молот для забивания в морское дно. А когда сваи были забиты, приходили рабочие и натягивали проволочные сети на эти сваи от уровня воды до морского дна, чтобы ни один лосось не мог удрать, если попадет в ловушку.
Да, мне приходилось иметь дело с деревьями и с бревнами...
Грузовая машина один за другим перевезла бальзовые стволы в Кеведо, где их скатили с берега в реку и связали вместе. На этом плоту была построена небольшая бамбуковая каюта с тростниковой крышей, какие еще с древних времен ставят на плотах для защиты от солнца и дождя. На плот свалили пятьсот гроздей бананов, чтобы погрузить стволы в воду и укрыть их от солнца, от которого они могли потрескаться. Трое моих помощников — бальсерос — отправились на этом сооружении вниз по реке, чтобы проделать двухсотмильный путь до Гуаякиля. Они управляли плотом при помощи двух больших весел, установленных на носу и на корме; это не легкая работа, так как водный путь изобилует поворотами, теснинами и мелями. Для прогона плота требовалось четыре — пять дней.