Я беседовал с матросами и рыбаками — людьми, родившимися на этом побережье и проведшими жизнь на судах, плававших к Галапагосским островам, в Колумбию и Панаму, — и все они говорили одно и то же: в это время года будет невозможно пробраться на плоту в западном направлении. Они считали такое предприятие вообще сомнительным, а зимой, уверяли они, на плавание в этом направлении мог бы отважиться лишь корабль, вооруженный мощными двигателями.

Я беседовал с сыном владельца одного из Галапагосских островов, чрезвычайно богатого человека, которому принадлежали плантации и галапагосские рыбные промыслы. Этот молодой человек проделал немало рейсов между Гуаякилем и островами, и он прямо предсказывал, что мое путешествие окончится катастрофой, если я отплыву из залива Гуаякиль. Он толковал мне о стремительных течениях, идущих к северу, с которыми ему не раз приходилось встречаться в океане в зимние месяцы.

Однажды вечером в ресторан зашел загорелый человек. Меня познакомили с ним. Это был швейцарец, в некотором роде ученый; особенно он интересовался археологией. Он только что прибыл с Галапагосских островов, где жил в полном одиночестве, и намеревался провести один или два месяца в Гуаякиле. Он весьма заинтересовался моим путешествием.

— Вам не удастся совершить его, — заявил он подобно всем остальным. — Ваш плот будет подхвачен течением, как только вы окажетесь в открытом океане, и вас отнесет в Колумбию. Это старинный путь плотов. Вы хотите вступить в единоборство с течением Гумбольдта и бороться с ним на протяжении восьмисот миль?

Он посмотрел на меня голубыми выцветшими глазами, в которых сквозила тоска по человеку.

— Вам это не удастся, Бил. Что толку в ваших швертах, если нет ветра? Вы будете дрейфовать по течению, и оно понесет вас неведомо куда.