Работа по экономии электроэнергии продолжается.

Сикорский кончил сообщение. Воронцов ставит карандаш торчком.

- Кто хочет задать вопросы докладчику?

5

Заседание идет второй час. В зале духотища. Открывать окна бессмысленно: на улице стоит такая же дикая жара, весь город уже вторую неделю затоплен расплавленным асфальтом, расщеплен резкими тенями. Сквозь окна доносится приглушенный шум центральной улицы, видна часть площади с памятником, за ним торчит угол кубообразного здания.

Вспыхнули яркие перекальные лампы - сделалось еще более душно (я не сказал раньше о лампах потому, что они такая же принадлежность нашего зала заседаний, как, скажем, портреты на стенах: каждое заседание фиксируется телевидением на кинопленку для выпуска вечерних городских известий). Лампы стоят во всех четырех углах зала на длинных металлических стойках, четыре огнедышащие печки, заливающие мертвым светом зал. Невысокая пожилая женщина с лисьим лицом делает руками знаки осветителям, затем осторожно пробирается меж стульями, подняв над головой камеру для съемок. Вот она выбрала точку, подносит камеру к глазам.

Объектив нацелен прямо на меня. Я делаю умное лицо, беру карандаш и быстро пишу на листке, что в голову втемяшится. Камера стрекочет утробно, почти неслышно, потом дрябло щелкает. Лампы гаснут. Жаркие волны прячутся по углам.

Я расслабляю лицо, смотрю на свои каракули. На листке написано несколько раз: "четвертый пункт повестки дня, четвертый пункт, П.К.Рябинин..."

За моей спиной натужно дышит тучный гипертоник с мясистым багровым лицом - я его не знаю. Он долго и мучительно вбирает в себя воздух, словно у него там, внутри, газета шелестит, потом с шумом, боясь опоздать, выпускает воздух обратно. Такое дыхание бывает у людей, которые давно не ездили в Кисловодск. А может, он вообще плохо переносит жару? Так или иначе это шумное дыхание все время отвлекает мои мысли, и я никак не могу сосредоточиться, слиться с ходом заседания.