- Вались, говорю, отсюда, - гаркнул на него Кирпиченко.

- Могли бы быть повежливей, - обиделся очкарик. Почему-то он не вставал.

Кирпиченко сорвал с него шапку и бросил ее в глубь самолета, по направлению к его месту, законному. Показал, в общем, ему направление - туда и вались, занимай согласно купленным билетам.

- Гражданин, почему вы хулиганите? - сказала бортпроводница.

- Спокойно, - сказал Кирпиченко.

Очкарик в крайнем изумлении пошел разыскивать шапку, а Кирпиченко занял свое законное место.

Он снял тулуп и положил его в ногах, утвердился, так сказать, на своей плацкарте.

Пассажиры входили в самолет один за другим, казалось, им не будет конца. В самолете играла легкая музыка. В люк валил солнечный морозный пар. Бортпроводницы хлопотливо пробегали по проходу, все, как одна, в синих костюмчиках, длинноногие, в туфельках на острых каблучках. Кирпиченко читал газету. Про разоружение и про Берлин, про подготовку к чемпионату в Чили и про снегозадержание.

К окну села какая-то бабка, перепоясанная шалью, а рядом с Кирпиченко занял место румяный морячок. Он все шутил:

- Бабка, завещание написала?

И кричал бортпроводнице:

- Девушка, кому сдавать завещание?

Везет Кирпиченко на таких сатириков.

Наконец захлопнули люк, и зажглась красная надпись: "Не курить, пристегнуть ремни" и что-то по-английски, может, то же самое, а может и другое. Может, наоборот: "Пожалуйста, курите. Ремни можно не пристегивать". Кирпиченко не знал английского.

Женский голос сказал по радио:

- Прошу внимания! Командир корабля приветствует пассажиров на борту советского лайнера ТУ сто четырнадцать. Наш самолет-гигант выполняет рейс Хабаровск - Москва. Полет будет проходить на высоте девять тысяч

метров со скоростью семьсот километров в час. Время в пути - восемь часов тридцать минут. Благодарю за внимание.

И по-английски:

- Курли, шурли, лопс-дропс...