Все то время, что они выбирали себе еду, ждали официантку, и потом, когда они ели, Салманов молчал, но к самому концу завтрака он заговорил, и потом уже говорил безостановочно, жаловался на старшего сына - скрипача, очень талантливого, но беспутного, "который докатился до того, что, напившись, привел домой женщину, которую посчитал порядочной только потому, что она пела в хоре русской православной церкви", на сотрудников по кафедре, спихивающих на него всю черную работу, хвалил своего младшего брата, "который совсем не похож на него я любого может поставить на свое место".

После завтрака он ушел писать отчет о прошедших днях практики. А Эльдаров, чтобы отдохнуть от него, решил посидеть на свежем воздухе.

На корме, где обычно ему удавалось побыть одному, Шихмурзаев и Садыхов полулежали в шезлонгах и тянули из бутылок чешское пиво: увидев Эльдарова, они сели ровней, но пиво не отставили. Рядом с ними стоял свободный шезлонг, и Эльдаров сел в него.

- Хотите пива, Октай-муаллим? - спросил Шихмурзаев, а после того, как Эльдаров, поблагодарив его, отказался, добавил, хитро улыбаясь:

- Чем кончилась вчерашняя история?

- Все в порядке, - как можно суше ответил Эльдаров. - При всей симпатии к Шихмурзаеву он не мог оставить без внимания его развязный тон, хотя внутренней потребности одернуть его у Эльдарова не было. Шихмурзаев и в Баку был приятен ему - и лошадиными зубами, и лошадиной же физиономией, и неиссякаемой потребностью врать о чем-то совсем необязательном, чаще всего невыгодном для себя, а здесь, на пароходе, когда обнаружился вдруг его неожиданный при такой внешности и скверном знании русского языка талант нравиться женщинам, он стал Эльдарову еще более приятным.

Выяснив, что Эльдаров не склонен беседовать с ним, Шихмурзаев с откровенным сожалением оставил его в покое и сообщил Садыхову, что девушка, бывшая с ним на свадьбе Бекир-заде, - его жена, на которой он женат уже третий месяц, чему Садыхов наотрез отказался поверить.