Нина года на три моложе меня, но ноги больные, ходит утицей. Мы с ней в родстве, Роман, муж ее, тоже младше меня, приходится мне дядей, не то двоюродным, не то троюродным, мы с ним всякий раз в этом путаемся. Нина уже уходит, направляясь к калитке, я уже гляжу мимо нее, но она оборачивается, спрашивает:

- Надя молоко не приносила?

- Нет. Но у меня есть, вчерашнее не выпил.

- Вчерашнее завтра пей, раз кислое любишь. А седни я седнешнее принесу.

Надя - вторая моя соседка, слева. У нее три дочери, все три замужем за гуцулами, которые в старые времена наезжали в леспромхоз на заработки, все три учительницы. И вот две дочери съехали... в райцентр, там жизнь не должна совсем остановиться... третья доживет с матерью лето и тоже уедет. И говорливая Надя примолкла, прибрала свой певучий голос. У нее и окрик был певучий, не сибирский, когда загоняла она корову в стайку. Теперь, видать, и корова стала послушней. Не слыхать Надю. Утром подымусь иной раз - на крыльце белеет банка молока. Это от нее. Днем увидит, спросит:

- А хлеб-то? Хлеб-то, поди-ка, надо?

- Не надо. Мне вчера Муська доставила.

- У Муськи хлеб хороший. Муська мастерица. - И вспоминает без спохвата: - Лида в коммерцию свечки привезла. Велела сказать.

Свечки я возьму. Но едва ли пригодятся они: при свете ложишься, при свете встаешь. Но это я же по приезде спросил, а Лида приняла за заказ.

Не стало в поселке казенной пекарни, пекут хозяйки без русских печей как попало, никак не приспособятся к духовкам. Показались русские печи в "царствии небесном", когда поверилось, что все лучшеет и лучшеет, показались они лишними, много места занимали. Теперь майся. Не стало магазина, ни того, ни другого, ни на одном крылечке, ни на другом с разными вывес-ками. И вот Лида, продавщица из продовольственного, в духе времени завела "коммерцию" на Верхней улице в амбарушке на трех полках.