– Нет, Паша, когда ты на губной гармошке играл, это я при тебе был…

И мужчины, не сговариваясь, громко и весело запели. Хотя песня была грустная, им было хорошо; так хорошо бывает в жизни редко, лишь когда встретишь старинного друга после долгой разлуки и поймешь, что он совсем не изменился, во всяком случае по отношению к тебе, и голос его, хоть теперь и прокуренный, но такой же искренний и звонкий, как прежде, как в далекие небогатые, но счастливые годы.

– Ну ты и гонишь, – вдруг сказал Пашка, взглянув на спидометр.

– Я всегда так езжу. Я же каскадером был, а на гаишников у меня нюх. Я их за версту чувствую, за каким кустом прячутся, знаю.

– Мне же и с гаишниками не везет. Только выеду, тут же остановят и обязательно к чему-нибудь придерутся: то номера грязные, то дворники не работают, то выхлоп сильно грязный, то еще чего-нибудь. Не люблю я их.

– Кто ж их любит? Если человек не своим трудом живет, то его никто не любит! Грош ему цена! Хотя за ним огромные деньги могут стоять. Деньги могут любить, а человека нет.

До Твери за разговорами, за воспоминаниями доехали почти незаметно для Пашки. Ему казалось, что дорога пуста, и единственное, что он запомнил, так это то, что их не обогнала ни одна машина.

– Вот и стоянка наша, – Пашка помахал рукой сторожу, и тот беспрепятственно пропустил легковую машину. – Вот мой фургон, места в нем для подарков хоть отбавляй.

Дорогин выбрался из машины, с сомнением осмотрел добитый фургон:

– Слушай, Пашка, а это колесо до Гудауты докатит?

– Ты какое колесо имеешь в виду? Если переднее, то резина на нем относительно свежая.

– Ага, как у формулы 1, – ударив ногой по колесу, сказал Дорогин, – такое же лысое и гладкое, как на болиде у Шумахера. За две секунды, Паша, это колесо на трассе не сменишь. Не меньше часа провозишься. Давай договоримся так. Ты займись вещами, покупками, а я займусь твоей машиной. Где тут у вас автосервис?