— Да ходил. Брюки все искал. Ладно тебя не было, мы думали, уж и нам попадет... Бабка нашла какие-то.

Мишка, покрытый, как девченушка, платком, сидел на полу и, бормоча, возился с игрушками. Мария присела около него, поправила платок.

— Не ужинали? А то я ведь там только конфетку съела... Или уж в баню сперва сходить.

— Бабка опять похлебку варила, а мы картошку жарили. Будешь?

— Эх, Верк, вставать-то неохота.

Но разговор в теплушке уже угасал, и Мария, присев к столу, стала наскоро доедать картошку, прихлебывая из кружки остывший чай. Молодые притихли, а потом Верка вдруг спросила:

— Как же ты, мамк, тут двадцать три года прожила?

У Марии хлеб застрял в горле, когда поняла она, о чем заговорила дочь. На минуту она словно окаменела за столом, а потом, придушив подступившие слезы, жалко и виновато улыбнулась.

— Да чего... Лишь бы, — но договорить не успела.

Кухонная дверь открылась, и в прогал заглянул Семен.

— Ага! — ухмыльнулся он, появляясь в горнице. — Пришел, значит, оператор машинного доения, — при этом он покосился на потупившегося зятя. — Та-ак. А че ж не похвалишься, за каким... этим самым в район ездила?

Семен, видно, настроен был благодушно, и Мария услужливо засуетилась, полезла в шифоньер и достала все свои награды, еще что-то говорила при этом, но вряд ли сама себя слышала.

— О-о! Ты гляди, лента-то какая широкая! Да двойная!... Верк, ты нынче полы мыла?

— Ладно уж, перестань, — отмахнулась дочь.

— Ну, ниче, все равно сгодится... Спрячь только подальше. А это, поди, все Герои Социалистического Труда сняты! Ну-ка, Мишк, найди мне тут бабку Манькю.

— Во-от, — ткнул пальчиком в фотографию внук.

— Ты смотри! Правильно...

Из дверей лениво выглядывала свекровь, и Мария, стесняясь зятя и дочери, сбивчиво рассказывала про совещание.

— Че ж, и ты речь толкала? — съехидничал Семен.

— А как же! Или ты думаешь, не сумею, — засмеялась Мария.