С трудом повернув голову, бай ловил глазами блеск драгоценных камней. При этом ему чудилось, что его исхудавшие руки, как бы превратившись в серьги, удерживали за уши молодую женщину из знатного рода.

— Довольно. Теперь можешь идти, — разрешил бай слабым, с хрипотцой, голосом.

Когда жена дошла до дверей, Эсенбай окликнул ее:

— Принеси куриного бульона. — Хорошо.

— Немного, три-четыре ложки. Да хорошенько посолить не забудь!

Весть о том, что Эсенбай почувствовал себя получше, быстро разнеслась по стойбищу. К нему начали собираться обрадованные родичи, обитавшие по соседству.

За чаем пошли оживленные разговоры о возвращении на берега Амударьи, где, быть может, удастся вернуть уплывшее из рук имущество.

Однако к вечеру состояние бая снова ухудшилось.

— Все уйдите из юрты, — коротко приказал он. Однако несколько родственников притаились по темным углам и остались, чтобы ночью, сменяя друг, друга, дежурить близ ложа больного.

На рассвете около Эсенбая остались только два самых близких родственника, Ходжанепес и Бабакули,

Судя по всему, смерть Эсенбая была не за горами. Жизнь едва теплилась в нем, ее выдавало только сла бое, еле различимое дыхание.

Внезапно Эсенбай, пододвинув поближе большую продолговатую подушку, оперся на нее, приподнялся и, выкатив глаза хриплым, еле слышным шепотом произнес:

— Сын!.. Это ты? С благополучным прибытием. Рад, что у тебя все в порядке. Возвращайся в село, в наш двор, и проверь северовосточный угол гостиной. А потом... пот... — Не договорив, Эсенбай рухнул на подушки и, несколько раз дернувшись в конвульсиях, испустил дух.

Слова Эсенбая, произнесенные им перед смертью, немедленно вызвали в глазах обоих родственников хищный блеск, означавший не только алчность, но и недоверие друг к другу.