Пашкина злость прошла. Помолчав, он сказал:

— Постыдилась бы. Вы ведь обе трипперные, наверно?

— Не-е! — проблеяла Зинка-резинка, корзинка. — У нас тут чисто. Прошлой зимой чечены сифилис привозили, дак мы с Галкой как раз уезжали, в поселке жили, у моей мамки.

— Гляди, у тебя еще мамка есть.

— И дочка. Пять лет, с мамкой живет.

— Вот и работала, и воспитывала бы ее. А то шляетесь, за стакан раком встаете.

— Работай, не работай — все равно сдохнешь. Нет уж, хватит, намантулилась я!

— Кликухи-то у вас есть?

— Но… Моя — Коза, а у нее — Любка-дыра.

— Коза… Дыра… — Пашка закатился смехом. Шмакодявка тоже хихикала.

Тут вспорхнули с шумом воробьи, и сама Дыра возникла из высоких сорняков. Наморщила нос-пипочку:

— Вы че такие радостные? Шибко сладко полюбились?

— Да с ним бесполезно! — вздохнула Зинка.

— Ну, не беда, солдат. Вот выпьем немного — и сделаемся. Кильки баночку купила… А это бывает. Устал за дорогу. Мы ведь тоже девушки с понятием. Отойдешь потихоньку. Ой, а открывашка где? Раскупоривай, Зинка, канцерву. Зинка-резинка.

Суетилась, трясла натянутым на толстые ляжки подолом, и походила на толстую старую клушу из куриного семейства.

Снова полилась водка в свистнутый из кафе граненый стакан. Теперь Пашке пилось легко. Палило солнце, висели в разморенной жаре маленькие легкие облачка. Отсюда хорошо проглядывалась часть городка, — и Шмаков видел деревянные дома, деревья в палисадниках и вдоль улиц, серую пыль от машин…

— А ведь я, девки, дома, — сказал он. — Можете вы, раздолбайки, это понять, или нет?

— Конешно, дома, — басом молвила Любка-дыра. — Только ты не духарись, а то получишь солнечный удар. Надень фуражку. А ну, што я сказала!

— Пошли вы все, — Пашка счастливо засмеялся, лег на траву. — Я дома.

И тут же уснул.