Это буквально покоробило его. Британские офицеры никогда не кварти-ровались вместе с мулатами, никогда. Какое нелепое положение — слов нет. Тем не менее в данных обстоятельствах он не мог протестовать, да в душе и не хотел, поскольку предубеждение против цветных имело у него кастовый, а не личный, характер и проявлялось лишь в присутствии посторонних. Первые полчаса, проведенные вместе, прошли весьма приятно: до отплытия они распаковывали и раскладывали вещи. Лайонелу приятель детства показался дружелюбным и занятным. Они обменивались воспоминаниями. Лайонел даже начал поддразнивать и командовать им, как в прежние времена, чем вызвал его счастливый смех. Затем он вскочил на верхнюю койку и сел на краешке, болтая ногами. К ногами прикоснулась ладонь, и поначалу Лайонел не видел в том ничего плохого, пока рука не потянулась к месту соединения ног. Тогда он испытал сменившиеся быстрой чередой недоумение, испуг и отвращение, спрыгнул с койки разгневанно, с казарменным ругательством, и прямиком направился к капитану судна, чтобы доложить о покушении на нравственность. Он был полон решимости и отваги, которые так помогли ему в той военной кампании в пустыне: иными словами, он не понимал, что творит.

Капитана разыскать не удалось, и во время заминки пыл его несколько остыл, так что он начал раздумывать, стоит ли подавать официальную жалобу, ведь у него нет доказательств. Кроме того, придется отвечать на вопросы, а в этом он всегда был слабоват. Поэтому вместо капитана он нашел эконома судна и без указания причин потребовал, чтобы его разместили в другой каюте. Эконом схватился за голову: корабль набит под завязку, как, должно быть, известно капитану Марчу. «Прошу не говорить со мной таким тоном», — вспыхнул Лайонел и протиснулся к борту, но лишь затем, чтобы увидеть удаляющийся английский берег. Это хуже всего на свете, даже рядовым давали за это по полной программе, а ему целых две недели придется с этим жить. Как же поступить? Упорствовать в обвинении, пустить себе пулю в лоб, — как?