Старая увядшая женщина зарделась от удовольствия.

Молодость моя миновала, я вступил в средний воз­раст и стал задумываться о том, что скоро придется на­зывать себя пожилым человеком. Я писал романы и пьесы, путешествовал, набирался опыта, влюблялся и охладевал, но все так же встречал Ферди на светских раутах. Разразилась и долго не кончалась война, мил­лионы людей погибли, изменился облик мира. Ферди не жаловал войны. Чтобы сражаться, он был слишком стар, немецкая его фамилия раздражала слух, но он проявил осторожность и обезопасил себя от унижений. Старые друзья были ему верны, и он избрал исполнен­ное достоинства и не слишком строгое уединение. Но вот наступил мир, и Ферди мужественно старался не падать духом в изменившихся условиях. В обществе все смешалось, вечера проходили бурно, но Ферди прино­ровился к новой жизни. Он все так же рассказывал смеш­ные еврейские анекдоты, так же прелестно играл валь­сы Штрауса, так же расхаживал по аукционам и давал советы новым богачам, что следует купить. Я переехал за границу, но всякий раз, бывая в Лондоне, встречался с Ферди; правда, теперь в нем появилось что-то жутко­ватое: время не оставляло на нем следов. Во всю свою жизнь он не проболел и дня. Все так же элегантно оде­вался. Проявлял ко всему интерес. Сохранил живость ума. И его приглашали на обеды не из уважения к прош­лому, а потому что он был полезным гостем. И он все так же устраивал прелестные маленькие концерты в сво­ем доме на Керзон-стрит.

На одном таком музыкальном вечере я и сделал от­крытие, которое пробудило в памяти все, тут рассказан­ное. Мы ужинали в одном доме на Хилл-стрит, был боль­шой прием, и, когда женщины поднялись наверх, мы с Ферди оказались рядом. Он сказал, что в пятницу вече­ром у него будет играть Лия Мэкерт и был бы рад меня видеть.

— Как жаль, — сказал я, — но я должен быть у Блэндов.

— Каких Блэндов?

— Суссекских, в усадьбе Тильби.

— Вот не думал, что вы их знаете.