А Василько меж тем, прикрыв над собой откидную дверь, ведущую на верх башни, задержался в верхней пустой клети и лишь потом спустился в нижнюю клеть башни, где было жилище его родителей.

Мать сидела в высоком кресле у окна, тонкую льняную нить пряла. Веретено плясало у ее ног, стуча розовым пряслицем — грузиком, надетым на тупой конец веретена, чтобы ровнее крутилось. Спрятав руки за спиной, не отводя глаз от лица матери, Василько медленно стал пятиться вдоль стены к выходу.

— Что долго ходил, дитятко? — спросила мать. — Я уж думала, не подвернулась ли ноженька на крутой ступеньке, не вздумал ли отец опять бранить тебя.

— Я недолго ходил, — все так же продвигаясь к двери, ответил Василько.

— Кушать не хочешь ли, голубчик мой? — снова спросила мать. — Огурчиков с медом не отведаешь ли? Свежий мед принесли бортники, душистый мед в лесу добыли…

— Не надобно мне, — ответил Василько.

— Да куда же ты опять бежишь? — в отчаянии воскликнула она. — Один ты у меня, желанный. Посидел бы со мною, я бы тебе сказку рассказала. Да постой…

— Надоели твои сказки! Все те же! Я тебе сам получше придумаю, расскажу. А иду я к господину Глебу, к его сынку, к Гюрге белоглазому. Батюшка приказал.

С теми словами, ни разу не повернувшись к матери спиной, он очутился за дверью.

Тут на мгновение он остановился, раздумывая. Идти налево мимо окна — мать увидит, что у него за спиной. А за спиной был у него в руках узелок.