Ручка в лайковой перчатке пожала его руку, и хорошенькое, улыбающееся личико в желтой шляпке показалось в окне кареты. Из всего разговора, продолжавшегося несколько минут, я слышал только, проходя мимо, как генерал, улыбаясь, сказал: - Vous savez, que j'ai fait voeu de combattre les infideles; prenez donc garde de le devenir.<<10>> В карете засмеялись. - Adieu donc, cher generale.<<11>> - Non, a revoir, - сказал генерал, всходя на ступеньки лестницы: - n'oubliez pas, que je m'invite pour la soiree de demain.<<12>> Карета застучала дальше. "Вот еще человек, - думал я, возвращаясь домой, - имеющий всё, чего только добиваются русские люди: чин, богатство, знатность, - и этот человек перед боем, который Бог один знает чем кончится, шутит с хорошенькой женщиной и обещает пить у нее чай на другой день, точно так же, как будто он встретился с нею на бале!" Тут же, у этого же адъютанта, я встретил одного человека, который еще больше удивил меня: это - молодой поручик К. полка, отличавшийся своей почти женской кротостью и робостью, который пришел к адъютанту изливать свою досаду и негодование на людей, которые будто интриговали против него чтобы его не назначили в предстоящее дело. Он говорил что это гадость так поступать, что это не по-товарищески, что он будет это помнить ему и т. д. Сколько я ни вглядывался в выражение его лица, сколько ни вслушивался в звук его голоса я не мог не убедиться, что он нисколько не притворялся, а был глубоко возмущен и огорчен, что ему не позволили итти стрелять в черкесов и находиться под их выстрелами; он был так огорчен, как бывает огорчен ребенок, которого только что несправедливо высекли... Я совершенно ничего не понимал.

VI.

В десять часов вечера должны были выступить войска. В половине девятого я сел на лошадь и поехал к генералу; но, предполагая, что он и адъютант его заняты, я остановился на улице, привязал лошадь к забору и сел на завалинку, с тем чтобы, как только выедет генерал, догнать его.