VII.

Мы ехали уже более двух часов. Меня пробирала дрожь и начинало клонить ко сну. Во мраке смутно представлялись - те же неясные предметы: в некотором отдалении черная стена, такие же движущиеся пятна; подле самого меня круп белой лошади, которая, помахивая хвостом, широко раздвигала задними ногами; спина в белой черкеске, на которой покачивалась винтовка в черном чехле и виднелась белая головка пистолета в шитом кобуре; огонек папиросы, освещающий русые усы, бобровый воротник и руку в замшевой перчатке. Я нагибался к шее лошади, закрывал глаза и забывался на несколько минут; потом вдруг знакомый топот и шелест поражали меня: я озирался, - и мне казалось, что я стою на месте, что черная стена, которая была передо мной, двигается на меня, или что стена эта остановилась, и я сейчас наеду на нее. В одну из таких минут меня поразил еще сильнее тот приближающийся непрерывный гул, причины которого я не мог отгадать. Это был шум воды. Мы входили в глубокое ущелье и приближались к горной реке, которая была в это время во всем разливе.<<14>> Гул усиливался, сырая трава становилась гуще и выше, кусты попадались чаще, и горизонт постепенно суживался. Изредка на мрачном фоне гор вспыхивали в различных местах яркие огни и тотчас же исчезали. - Скажите, пожалуйста, что это за огни? - спросил я шопотом у татарина, ехавшего подле меня. - А ты не знаешь? - отвечал он. - Не знаю. - Это горской солома на таяк<<15>> связал и огонь махать будет. - Зачем же это? - Чтобы всякий человек знал - русской пришел. - Теперь в аулах, - прибавил он, засмеявшись: - ай-ай, томаша<<16>> идет, всякий хурда-мурда<<17>> будет в балка тащить. - Разве в горах уже знают, что отряд идет? - спросил я. - Эй! как можно не знает! всегда знает: наши народ такой! - Так и Шамиль теперь сбирается в поход? - спросил я. - Йок,<<18>> - отвечал он, качая головой в знак отрицания. - Шамиль на похода ходить не будет, Шамиль наиб<<19>> пошлет, а сам труба смотреть будет, наверху.