Розенкранц через переводчика спросил его, зачем он не ушел с другими. - Куда мне итти? - сказал он, спокойно глядя в сторону. - Туда, куда другие ушли, - заметил кто-то. - Джигиты пошли драться с русскими, а я старик. - Разве ты не боишься русских? - Что мне русские сделают? Я старик, - сказал он опять, небрежно оглядывая кружок, составившийся около него. Возвращаясь назад, я видел, как этот старик, без шапки, со связанными руками, трясся за седлом линейного казака и с тем же бесстрастным выражением смотрел вокруг себя. Он был необходим для размена пленных. Я влез на крышу и расположился подле капитана. - Неприятеля, кажется, было немного, - сказал я ему, желая узнать его мнение о бывшем деле. - Неприятеля? - повторил он с удивлением: - да его вовсе не было. Разве это называется неприятель?.. Вот вечерком посмотрите, как мы отступать станем: увидите, как провожать начнут: что их там высыплет! - прибавил он, указывая трубкой на перелесок, который мы проходили утром. - Что это такое? - спросил я с беспокойством, прерывая капитана и указывая на собравшихся недалеко от нас около чего-то донских казаков. Между ними слышалось что-то похожее на плач ребенка и слова: - Э, не руби... стой... увидят... Нож есть, Евстигнеич?.. Давай нож... - Что-нибудь делят, подлецы, - спокойно сказал капитан. Но в то же самое время с разгоревшимся, испуганным лицом вдруг выбежал из-за угла хорошенький прапорщик и, махая руками, бросился к казакам. - Не трогайте, не бейте его! - кричал он детским голосом. Увидев офицера, казаки расступились и выпустили из рук белого козленка. Молодой прапорщик совершенно растерялся, забормотал что-то и со сконфуженной физиономией остановилcя перед ним. Увидав на крыше меня и капитана, он покраснел еще больше и, припрыгивая, подбежал к нам. - Я думал, что это они ребенка хотят убить, - сказал он, робко улыбаясь.