– Стоп! – остановил он мою речь после троекратного повторения литовского эквивалента слова «школа», – Как тебя зовут? (опять по-литовски)

Понимая, что с военными и милиционерами лучше всего обмениваться четкими и ясными формулировками, я припомнил фразу, частенько громом звучавшую в нашем коридорчике, в самое сонное ночное время: «Товарищ старший лейтенант! Товарищ Литовкин! Тревога! Приказ, – немедленно прибыть в часть!»

– Товарищ Литовкин, – ответил я, подобрав, как мне представлялось, самое подходящее и доступное милицейскому пониманию.

– Угу, – хмыкнул он в ответ, переходя на русский, – Понятно, что литовец. Сразу видно. Хрен поймешь, что ты там лепечешь. А зовут-то тебя как? Я, вот, Андрей. Андрюха. Андрис. Понятно?

При этом милиционер троекратно потыкал себя пальцем в грудь, после чего тот же палец уперся в мой лоб.

– Сережа, – ответил я с легким испугом.

– Тьфу! – радостно откликнулся собеседник, Так ты русский. Что же ты мне голову морочишь?

При этом он по-свойски, как соотечественнику, подвесил мне легкий подзатыльник. Было совсем не обидно.

Не прошло и пяти минут, как мы, пользуясь родным языком, разобрались с главными приметами моего местожительства. Милиционер, взяв меня за руку, уверенно двинулся в путь. Добрались мы, как мне показалось, совсем быстро. Еще за квартал до дома навстречу попалась одна из соседок, которая, причитая по-литовски, сообщила, что весь двор и танковая дивизия поставлены на уши и объявлен розыск пропавшего ребенка, то есть – меня. Я начал возражать против термина «ребенок», но меня никто уже не слушал. Появился отец, которому меня сдали с рук на руки, как потерянную вещь. Милиционер, отдав честь, собрался удалиться, но его пригласили к нам в комнату и угостили наливкой. Они с отцом засиделись за разговорами до вечера. Воевали, как оказалось, по соседству где-то в Австрии или Венгрии. На радостях меня даже не наказали, а только легонько пожурили.