- Вы у нас не были раньше, - сказал Франсис.

- Нет. Я - Энн Мэрчисон. Миссис Хенлейн больна.

- Наверно, дети вас затеребили?

- Нет, нет. - И в слабом свете от приборного щитка он увидел ее печальную улыбку, обращенную к нему. Девушка тряхнула головой, высвобождая из воротника жакетки свои светлые волосы.

- Вы плакали?

- Да.

- Но это не связано с вашим дежурством у нас?

- Нет, нет, не связано. - Голос ее звучал тускло. - Тут нет секрета. Весь наш поселок знает. Мой папа алкоголик, он сейчас звонил из какого-то бара и ругал меня, обзывал распущенной. Он звонил как раз перед приходом миссис Уид.

- Я вам очень сочувствую.

- О господи! - Она всхлипнула и заплакала, повернувшись к Франсису. Он обнял ее; она плакала, уткнувшись ему в плечо и вздрагивая, и от этого еще живей ощущалась гибкость, ладность ее тела, отделенного лишь такой тонкой прослойкой одежды. Вздрагивания стали тише, и это так напоминало содрогания любви, что, теряя голову, Франсис грубо прижал Энн к себе. Она отстранилась.

- Я живу на Белвью-авеню, - сказала она. - Отсюда надо вниз по Лансинг-стрит до железнодорожного моста.

- Хорошо. - Он включил стартер.

- У светофора поверните влево... А теперь направо - и прямо к полотну.

Путь лежал через рельсы, к реке, на улицу, где жила полубеднота, где от домов с островерхими крышами а резными карнизами веяло неподдельной и гордой романтикой, хотя домики эти мало могли дать уюта или уединения слишком тесны они были. Темнела улица, и, взбудораженный печальным изяществом и прелестью девушки, он въехал туда, словно нырнул в самую глубь подспудного воспоминания. Лишь крыльцо одного из домов светилось вдалеке.

- Вон там я и живу, - сказала Энн.