И во мне,- в душе ли, или, прямо говоря, вот здесь, где дыхание,музыка началась. Будто слышу я - пение множества голосов и слышу колокольный голос, веселый и частый, и хор то покрывает его, то отходит. Слушаю, и сладко мне, и слезы душат.

И будто пение слышу я из храма. Обернулся - на двери висит большой замок. А что, если это ангелы, как Никанор мне сказывал, заутреню служат?

И так мне стало страшно,- сполз с паперти и побежал по саду. А сирень мокрыми кистями - хлысть, хлысть по лицу!

Опамятовался только около дома. Стою, трясусь, смешно мне, и боязно оглянуться, и от радости зубы стучат. Раздвинул кусты, а за ними - окошко и в нем сидит женщина и смотрит на меня, в лунном свету, вся белая, только брови темны, да глаза - как две тени. Узнал ее - Кочубеева дочь, Матрена. Она спрашивает тихим голосом:

- Кто это? Я молчу.

- Подойди ближе. Я пододвинулся.

- Хорошо ты давеча пел, монашек, наградила бы я тебя, да нечем; сама, как пленная, у батюшки живу.

Лицо у нее строгое, брови темные, монашеские, а губы как у дитя. И все ее точно прядка волос щекочет - проводит пальцами по щеке.

- Ты зачем к нам в сад забрался? - она говорит.- Вот пожалуюсь батюшке -запорют тебя казаки плетями.

И сама усмехается. Я гляжу на ее красоту, и в дыхании моем все затихло: как ночь стало.

- Как тебя зовут? - она спрашивает.

- Трефилием.

- А в миру как звали?

- Тишкой.

- А не грех тебе по ночам с девками разговаривать? Ведь девка такого наскажет,- потом на коленках не замолишь.

И опять засмеялась:

- Ушел бы ты от греха, право. А то и тебе грех и мне грешно. Кабы ты был монах старый. Уйдешь или нет?-Тут она вздохнула.- Скажи, Тихон, зачем по ночам свет светит? Зачем спать не дает? Скажи -большие нам будут муки или все здесь на земле простится? Подойди ближе.

И я совсем уже рядом стою, чувствую, какая она сидит горячая, усмехается. А глаза темные, мрачные, не на меня глядит... Вот грешная!.. Вот грех-то!.. И говорю ей: