Вы знали, что когда‑нибудь эта прелестная бухта наполнится брюзжащими критиканами, что берега сделаются лежбищами для людей и свалкой оставленного ими мусора, а солнечные закаты испоганит свет неоновых ламп. Одним из первых исчезнет старый крокодил, живущий в норе слишком близко к шоссейной дороге, а рыбы повсюду станет мало, и она будет боязливой. Даже старые серебряно–седые стволы красного дерева уползут, словно змеи, в столярные мастерские, а из узорчатых, как рисунок на гемме, и завивающихся, как улитки, ветвей ямайского кизила будут делать шершавые гамаки.
Не изменятся только очертания и расположение островов. Синие воды Гольфстрима будут всегда плескать у восточных берегов полукружием лежащего архипелага; сохранятся кажущиеся неправдоподобными сочетания красок в бухтах; останутся теплые, кружащиеся воронками известково–белые воды, смыкающиеся с каждой тенью переливами цветов — от бирюзового до темно–зеленого и молочно–нефритового. Тысячи крошечных островков, заросших по берегам мангровыми деревьями, останутся здесь вместе с огромными черными губками, и крупные морские окуни будут искать среди них убежища от рыболовов, восседающих на старом паромном причале. Кое‑что останется…
В тот год Марджи и я приехали сюда, чтобы посмотреть на ридлей, о которых упоминал Стью. Отмели были такими чудесными и нетронутыми, что мы даже не обиделись на построенную здесь дорогу, по которой, кстати говоря, сами приехали. Никто на свете так не обижается на появление признаков человеческого прогресса, как натуралист, особенно если он молод. Я хорошо помню, как страстно мы тогда желали, чтобы отмели навсегда были отданы солнцу и ветру, хохлатым белым голубям, красноватым енотам и маленьким ланям, а также небольшому числу чуждых суете людей с такими же именами, как Лоу, Томпсон, Суитинг. И конечно, нам.