Я знаю, что этот старый сбытчик ходит везде и мычит себе под нос песенку, и все, мимо кого он проходит, подхватывают. Он так сер и призрачен, что они его не замечают и думают, что песенка у них сама в мозгах мычится. Так клиенты и подсаживаются на Улыбки, или на Я Настроен Любить, или на Говорят, Мы Слишком Молоды, Чтобы Ходить Вместе Долго, или на то, что у него сегодня в программе. Иногда можно увидеть, к примеру, полсотни крысячьего вида пыжиков, до визга оприходованных, бегущих гурьбой за парнишкой с губной гармошкой, и сидит Чувак на плетеном стульчике, хлеб лебедям кидает, жирный травестит прогуливает свою афганскую борзую по Восточным Пятидесятым, старый алкаш ссыт на Эль столбо, радикал из студентов-еврейчиков раздает листовки на Вашингтон-Сквер, садовник стрижет кусты, дезинсектор, рекламный фрукт в Недике, что запанибрата с продавцом. Всемирная сеть торчков, настроенная на пуповину протухшей молофьи, перетягивающаяся в меблирашках, дрожащая в предутренних ломках. (Старые Медвежатники сосут черный дым в подсобке Китайской прачечной, а Меланхоличная Малышка подыхает от передоза временем или отвыкши дышать в долбате.) В Йемене, Париже, Новом Орлеане, Мехико и Стамбуле - дрожа под отбойными молотками и паровыми экскаваторами, по-торчковому визгливо драконя друг друга на чем свет стоит, никто из нас ничего подобного прежде не слыхал, а Чувак высунулся из проезжающего парового катка, и я грюкнулся в ведерко гудрона. (Примечание: Стамбул сейчас сносят и отстраивают заново, особенно ветхие торчковые кварталы. В Стамбуле больше героиновых героев, чем в Нью-Йорке.) Живые и мертвые, в тоске или откидоне, подсевшие или спрыгнувшие, или подсевшие снова, заходят они на лучик мусора, а Связник жует Чоп-Суи на Долорес-Стрит, пеленг Мехико, макая пальцами фунтовый кекс в кафетерии самообслуживания, загнанный сюда с толкучки с цепи сорвавшейся сворой Людей. (Примечание: Люди на новорлеанском жаргоне значит душманы.)