Ямы на пожарищах разрыли, достали из них то, что припрятали до прихода немцев. Худо стало весной сорок второго года. Ослабли. Ни огород вскопать, ни картошку посадить. Ноги тяжелеть начали. Нажмешь на кожу пальцем — на теле ямка остается и не рассасывается. Как лунка в мокрой глине. Квелые, скучные — лежать бы да лежать. Но баба Анна разлеживаться не давала. Сама она, казалось, не спала, все на ногах, с надеждой: «До весны, до солнышка дожили, теперь не помрем». Годы и горе надели на ее лицо густую сетку морщин, ссутулили, но живости не отняли, как не отняли они у нее прозрачной, глубокой синевы глаз. «Пройдут, пройдут твои ноженьки, — приговаривала она. — Солнышко тебя обогреет, дождичек обольет, ветерок обсушит. Вырастешь, какие твои годы? Бегай, дыши глубже, трудись. Ты мужик — тянись». Гнала из землянки: «Что в земле киснуть иль других занятий нет? Земля сок из тебя вытянет, сухостью наполнит. На солнышко, на солнышко ступай!» День за днем, каждый час рядом. С ласковым словом, с заботой. Лебеду, крапиву научила готовить, томить корни лопуха. Щавель был едой, молодые побеги хвои. И гриб лесной, и трава полевая. Огороды в тот год вскопали, урожая дождались. Напряглись, выжили.

А мать свое бубнила: «Панька грубить стала. Дожила баба Анна, вот уж воистину дожила! Помрет, глаз прикрыть некому будет. Неужто и ты, как все, неужто сочувствия нету? Она по Володьке глазоньки свои выплакала. Съездил бы, успокоил…»

Володя родился у бабы Анны последним. А было у нее десять сыновей и одна дочь, тетя Паня, она и сейчас в Истре вместе с ней живет. Сыновья погибли. В войну похоронки на них одна за другой шли. На Володю бумаг не было. Тогда-то и появилась у бабы Анны надежда. Ждала она его. Искала. В то далекое время, когда Александр Антонович был просто Санькой, он вместе с бабой Анной ездил в Подольск, в архив Министерства обороны. Получили справку о том, что Володя пропал без вести. Бумаге баба Анна не поверила и не верит по сей день.